Поиск по сайту
  

версия для печати

Структура проектов, выполненных Центром "АНАЛИТИК"

(с группировкой по изучаемым рынкам, в стоимостном выражении, 2010 год)

Логин:
  Пароль:
 

Центр "АНАЛИТИК" - независимая организация, специализирующася на проведении маркетинговых и социологических исследований. Образована в 2001 году. Размещена в Волгограде. Основная территория работы - Волгоградская область, регионы Южного федерального округа и Поволжья.

Наши клиенты

Фонд "Общественное мнение" (ФОМ)

Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ)

Дипломы ТВВ

Дипломы Токарева В.В.

Дипломы Токарева В.В.

Дипломы Токарева В.В.

 
Главная > Наши предложения... > Философская школа > Ноябрь-декабрь 2009 ... > Николай Орем (Никола...

Николай Орем (Николай Орезмский)

Николай Орем

Философия Николая Орема

Николай Орем (1320 - 1382), епископ г. Лизье во Франции, был последним в плеяде великих французских схоластов, столь существенно продвинувших развитие естествознания в ХIV веке. В 1377 г. Николай Орем написал на французском языке "Книгу о небе и мире", представляющую собой сочинение в рамках некоего канона. Каноном является книга Аристотеля "О небе" и "Вопросы" Жана Буридана. Вместе с тем, строго говоря, сочинение Орема не является ни комментариями, ни вопросами к книге Аристотеля "О небе", и внешне выглядит как совершенно самостоятельное исследование. И хотя в сочинении Орема разбираются те же проблемы, что когда-то ставил Аристотель в книге "О небе"...

Материалы по теме занятия:

Николай Орем в "Википедии",

Глава "Судьба античных научных программ в средние века" в книге П.П.Гайденко "Эволюция понятия науки".

Лекция "Космология Николая Орема" (Лекция №12) из курса истории натурфилософии, подготовленного И.В.Лупандиным (МФТИ). Эта же лекция на сайте "Библиотека Якова Кротова".

Трактат Николая Орема "О соизмеримости или несоизмеримости движений неба".


К расширению наметившейся бреши в системной схоластике приложил руку еще один философ 14 века, Николай Орем, оказавший большое влияние на самого крупного философа следующего, 15 века, Николая Кузанского. Впервые имя Николая Орема упоминается в документах Парижского университета в качестве члена нормандской университетской корпорации и магистра факультета искусств в конце 40-х гг 14 века. Известно также, что он родился раньше 1330 года, был близок королевской семье как воспитатель принца, будущего короля Карла V, переводил на французский несколько сочинений Аристотеля. Последние годы жизни он был епископом в г. Лизье, где в 1382 году окончил свои дни.

По роду своих научных занятий Николай Орем больше относится к истории науки, чем к истории философии, но в 14 веке еще не произошло отделение науки от философии, поэтому рассматривать Орема можно и по философскому "цеху", но скорее по разделу "философия науки". Под наукой в данном случае следует понимать математику и физику.

 Именно в этих областях влияние Николая Орема более всего заметно. Некоторые выводы Николая Орема в области естествознания были по-настоящему революционны для своего времени, в том числе в области методологии познания. Весьма необычным для своего времени было мнение Николая Орема о возможных альтернативах в решении научных вопросов. Согласно средневековой методологии только один путь решения проблемы может быть истинным, все остальные ложны, поэтому признание существования нескольких истин было действительно серьезным прорывом в науку.

 В написанной на французском языке "Книге о небе и мире" (Traité du ciel et du monde) он обсуждает вопрос о возможности объяснения суточного вращения небесной сферы вращением Земли вокруг оси, в противовес постулату Аристотеля о вращении Неба. Такую возможность он находит весьма вероятной, поскольку с его точки зрения доводы Аристотеля в пользу неподвижности Земли были недостаточно убедительны: "Легче представить себе вращение самой Земли, чем вращение вокруг неё огромной звездной сферы". Он даёт следующее описание движения Земли при взгляде со стороны: "Если бы человек, оказавшийся на небе и увлекаемый его суточным движением, мог ясно видеть Землю и ее горы, долины, реки, города и замки, то ему показалось бы, что земля вращается суточным вращением, точно так же, как нам на земле кажется, что небеса движутся".

 Вывод, делаемый Оремом из его собственных рассуждений тоже весьма примечателен: невозможно доказать, движение неба, так же как нельзя однозначно утверждать движение земли, следовательно. имеют право на существование обе точки зрения. Не этот ли принцип оказался основанием для уже поистине революционных теорий Коперника и Галилея. То есть сформулированный за два столетия ранее объединенный и принцип относительности наших знаний и принцип относительности движения. Странными и порой таинственными путями прорастают старые идеи на новой почве и плодотворно взращиваются в новом саду. У самого Орема гипотеза о возможном вращении Земли, однако рассматривается как логическая альтернатива, которая к тому же в конце концов отвергается. Она (альтернатива) служит для того, чтобы оттенить главную точку зрения и в соответствии со средневековой традицией рассматривать все вопросы с противоречащих друг другу точек зрения. Но обоснование альтернативы заставляет его серьезно рассматривать и аргументы в пользу этой точки зрения. В частности, возникает вопрос, почему при наблюдении движения Земли мы не замечаем. Нам представляется, что вращается небо вокруг Земли. Орем объясняет это обстоятельство, апеллируя к оккамовскому принципу "экономии действия": по сравнению с небом Земля настолько мала, что Бог не потрудился создать ее как-то иначе, с другим движением, по сравнению с небом, так что двигаться совершенно одинаково могут и Земля, и небо – разницы-то нет. Есть и предположение Орема о том, что для доказательства вращения Земли надо бы подняться в космос, возможно из небесного пространства будет видно, что вращается на самом деле земля. А поскольку это невозможно, мы вынуждены считать, что вращается небо. Предложение подняться в небо, чтобы посмотреть, как выглядит земля из космоса в принципе не ново. Когда-то Сократ говорил своим ученикам, что если взглянуть на Землю из космоса, то она будет похожа на мячик, сшитый из разных лоскутков кожи (как сейчас мы ее видим с борта самолета). Орем предлагает ту же процедуру, только, наверно. подняться надо повыше, космос со времен Сократа расширился.

Конечно, предположения о прямом влиянии Орем на ученых 16-17 века весьма проблематичны, особенно. если учесть, что его "Книга о небе и мире" не издавалась аж до середины ХХ века, но кто знает, как распространяются идеи, "носящиеся в воздухе"…возможно, что и впрямь в воздухе, в устной речи университетских профессоров и ученых.

Идея относительности движения не была единственной у Орема, его вообще называют "отцом механики", имея в виду один из основополагающих принципов механики - принцип непрерывности движения. Орем пишет буквально следующее: никакое движение не бывает столь медленным, что не было бы движения вдвое медленнее и так до бесконечности. Надо обратить внимание на то, что Орем как бы восстанавливает парменидовскую идею непрерывности бытия, только бытие у Орема становится движением. Неподвижное бытие Парменида заменяется подвижным движением у Орема, но и то, и другое непрерывны. Почти в точности повторяет Орем одну из апорий Зенона:

"Теперь вообразим, что тело прошло в этот день половину стадия, на следующий день половину остатка от этого стадия, на третий день половину остатка от остатка и что этот процесс идет бесконечно, замедляя движение; тогда весь стадий так и не удастся пройти".
Одновременно с идеей непрерывности движения Николай Орем, следуя своим предшественникам - Жану Буридану и Альберту Саксонскому, отстаивает учение об импетусе: "Я говорю, прежде всего, что движение любого тяжелого или легкого тела начинается с возрастающей интенсивностью, так что какая бы скорость ни была ему сообщена, оно должно было до этого иметь меньшую скорость и еще меньшую и меньшую ниже всякого отношения, и это то, что обычно называют начать с нуля".

Слова Орема повторит почти слово в слово в 17 веке Галилей.

"Поскольку оно (тяжелое тело - И.Л.) имеет таковую склонность (т.е. падать вниз - И.Л.), отсюда с необходимостью следует, что оно будет совершать свое движение, непрерывно ускоряясь и, начав с наимедленнейшего движения, не приобретет никакой степени скорости, пока не пройдет все степени меньшей скорости, или, если угодно, все степени большей медленности".

Николай Орем известен также как математик. Одним из направлений его математических изысканий было исследование проблемы несоизмеримости, которому посвящен "Трактат о соизмеримости или несоизмеримости движений неба". Здесь пересматривается значение важного для средневековой науки и всей средневековой культуры понятие интуиции –интуитивного установления преимущества предельного перед беспредельным, целостного перед бесконечным, космоса перед хаосом. Интуиции подобного рода были известны еще в античности, через неоплатонизм вошли в христианство и были усвоены христианским миросозерцанием в качестве непреложных истин. Они же считались непреложными в средневековом научном мышлении. Орем в этом отношении интересен тем. что на его примере можно видеть как интуиция в качестве исходной методологической посылки теряет свою убедительность, возникает необходимость пересматривать фундаментальные принципы и категории светского (т.е. не теологического) знания. Работы Орема, разумеется, не дают этих самых новых оснований в полном объеме, но необходимость пересмотра фундаментальных истин наглядно демонстрируют. В "Трактате о соизмеримости или несоизмеримости движений неба" Орем рассматривает два предположения: движения небесных тел соизмеримы друг с другом и альтернативное ему-движения их несоизмеримы, а затем указывает, какие следствия вытекают из каждого из этих предположений. При этом Орем в полном соответствии с античной и средневековой традицией четко различает математическую науку и науку астрономическую. Первая исходит из совершенно определенных и точных понятий, поскольку она имеет дело с идеальными объектами; вторая же, поскольку ее объекты причастны материи, может давать лишь приблизительное знание и не претендует на математическую точность и непогрешимость своих результатов. Астрономы, как говорит Орем, заботятся "лишь о том, чтобы не было ощутительной погрешности, хотя незначительная неощутимая ошибка, будучи умножена на время, и создает погрешность заметную". Следует обратить внимание на важную деталь, лишний раз показывающую, как средневековая наука относится к возможностям точного измерения: погрешность, разъясняет Орем, абсолютно неизбежна там, где производится измерение; никакое измерение не может быть точным, а потому оно и несовместимо с единственной точной наукой — математикой. Что касается его исследования соизмеримости или несоизмеримости движений неба, то оно может быть только строго математическим, ибо, как ясно уже из приведенных соображений Орема, с помощью астрономических измерений, имеющих лишь приблизительный характер, этот вопрос обсуждать невозможно. Поэтому и последнее решение вопроса о том, какое из двух допущений справедливо (т.е. соизмеримы ли движения неба или нет), может быть дано не с помощью опыта и измерения, а исходя из умозрительных соображений. Здесь мы имеем дело с той самой установкой, которой руководствовались и позднейшие физики, и астрономы вплоть до XVI в., отвергая наблюдения, сделанные Галилеем с помощью подзорной трубы как не имеющие никакого значения для решения теоретических вопросов науки.

Какие же следствия вытекают, по Орему, из разных, казалось бы, равно вероятных допущений? Если движения небесных тел соизмеримы, то "любое тело, перемещающееся несколькими движениями, взятое само по себе, имеет известный период, по прошествии которого этот последний возобновляется вновь, и так до бесконечности. Его можно назвать великим годом этого движущегося тела. Аналогично любые два движущихся тела, взятые вместе, совершают свое течение за определенный период времени, по прошествии которого они вновь начинают его, как прежде. И так же следует сказать о трех, четырех и любом числе тел. И можно назвать это их великим годом. Так, некоторые доказывают в отношении солнца и восьмой сферы, что великий год их составляет 36 000 солнечных лет... Коротко говоря, если все движения неба друг с другом соизмеримы, необходимо, чтобы все вместе составляли один максимальный период, по прошествии которого он возобновлялся бы, но не тот же, а сходный, бесконечное число раз, если бы мир был вечным".

Одним словом, если движения неба соизмеримы, то "нет ничего нового под луной", а вечно происходит "возвращение равного", вечный круговорот одного и того же, как говорили античные мудрецы, впервые рассчитавшие, как о том свидетельствует предание, величину мирового года — 36 000 солнечных лет. Отсюда понятно древнегреческое и древнеримское отношение к истории; последняя не представляет для греческого философа метафизического и теоретического интереса, ибо она имеет дело с тем, что "случается", а не с тем, что "всегда есть". Ни одна из научных программ античности не обращается к истории как к области, из которой можно узнать что-либо об истинно-сущем. В этом отношении исключения не составляет даже Аристотель, который более всех других античных теоретиков науки был чуток к сфере фактического, эмпирического. Но даже он, сравнивая поэзию и историю, пишет следующее: "... историк и поэт отличаются... тем, что первый говорит о действительно случившемся, а второй — о том, что могло бы случиться. Поэтому поэзия философичнее и серьезнее истории: поэзия говорит более об общем, а история — о единичном. Общее состоит в том, что человеку такого-то характера следует говорить или делать по вероятности или по необходимости, — к чему и стремится поэзия, придавая (героям) имена; а единичное, например, что сделал Алкивиад или что с ним случилось". Именно потому, что история имеет дело с однократным, а стало быть, единичным явлением, она не представляет интереса для научно-теоретического мышления, имеющего дело с общим. Такова установка всей античности по отношению к истории.

Христианство отличается от античности именно тем, что для него однократное (единичное) событие благодаря соединению божественного (аналог "общего") с человеческим (аналог единичного) в лице богочеловека Иисуса Христа, т.е. благодаря воплощению божественного в человеческом приобретает значение всеобщего. В результате однократное событие истории — прежде всего смерть и воскресение Христа — становится вселенско-космическим фактором, меняющим характер не только земного, человеческого бытия, но являющимся также событием и в сфере божественного. Вечное — божественное и природное — и человеческое — историческое и преходящее — соединяются в христианском мировосприятии, они уже не представляют собой две разнопорядковые реальности, а тесно связаны между собой. Поэтому земные исторические события, несмотря на свою однократность (и даже именно благодаря своей однократности), приобретают символический характер и соотносятся со сферой небесного, божественного. История, таким образом, получает совершенно новое значение — она становится важнейшим предметом научно-теоретического осмысления.

Все это и сказалось на способе рассуждения Орема. В отличие от античных философов его не только не радует, но, напротив, подавляет мысль о вечном возвращении одного и того же. "...Если все движения небес соизмеримы, необходимо тем же одинаковым движениям и действиям повторя ться до бесконечности, при условии, что мир существовал бы вечно. Равным образом, необходимо быть тому великому году, который вообще перед очами божества есть словно минувший день вчерашний, даже меньше. Вот почему более отрадным и совершенным кажется и более подобающим божеству, чтобы не столько раз повторялось одно и то же, но чтобы всегда появлялись новые и несходные с прежними констелляции и разнообразные действия, дабы тот длинный ряд веков, который подразумевал Пифагор под "золотом цепью", не замыкался в круг, но уходил без конца по прямой всегда вдаль".

Во всей научной литературе эпохи средневековья труд но найти более поразительный пример смены установок; круг, для античности воплощенное совершенство, оказывается крепко-накрепко спаянным с идеей вечного возвращения равного (образ змеи, кусающей свой хвост), и потому средневековый мыслитель отменяет подобное понимание совершенства: более отрадным и подобающим божеству он считает не круг, а бесконечное движение вдаль, бесконечную линию, бесконечную прямую — образ, всегда вызывавший отвращение у античных философов, ибо для них бесконечная прямая — символ дурной бесконечности, беспредельности, а значит, хаоса, господства материи над формой. Здесь по существу уже создаются мировоззренческие предпосылки идеи бесконечной вселенной. А ряд веков может бесконечно уходить вдаль только при условии, если небесные движения будут несоизмеримы. Ибо если в результате соизмеримости движений небесные тела по истечении определенного периода возвращаются к прежнему взаимному расположению, то при несоизмеримости движений возвращение к прежнему состоянию уже невозможно.

В результате три или большее число небесных тел в любой момент будут иметь такое взаимное расположение, которого они никогда не имели прежде и не будут иметь впредь: налицо торжество однократности и неповторимости каждого исторического (ибо теперь космическое уравнивается с историческим) момента времени и человеческой жизни. Здесь Орем не вполне ортодоксален с точки зрения христианского учения о свободе воли: Августин в свое время резко выступил против соотнесения судеб человеческой жизни и вообще исторических событий с расположением небесных светил, т.е. против астрологии, ибо последняя несовместима с учением о свободе воли. Что касается Орема, то он, как и многие другие представители средневековой науки, не чужд астрологии. Но внутренняя мотивировка рассуждений Орема связана с христианским отношением к однократному и неповторимому, т.е. индивидуальному событию, и если он при этом грешит против учения о свободе воли, то в своем предпочтении нового вечно повторяющемуся он выражает дух исторического, вошедший в мир вместе с христианством. Таким образом, допущение несоизмеримости движений хотя бы некоторых из небесных тел позволяет объяснить возможность появления нового, никогда ранее не виданного и чему не будет ничего подобного никогда впредь. Именно потребность онтологического обоснования возможности нового приводит Орема к переоценке понятия несоизмеримости: оно не только не вызывает отрицательного отношения у Орема, но, напротив, "есть нечто утешительное", поскольку "новизна более радует", а "однообразие рождает скуку".

Характерно, что свой трактат Орем заканчивает спором между двумя науками: арифметикой, защищающей тезис, что все движения неба соизмеримы, и геометрией, защищающей положение, что некоторые из них несоизмеримы. Спор этот так и не разрешается в пользу той или другой из этих наук. Аполлон, который должен был произнести окончательный приговор, не успевает этого сделать: автор просыпается раньше, чем успевает услышать приговор; оказывается, вся тяжба между арифметикой и геометрией велась во сне.

Сама незавершенность спора указывает на то, что в XIV в. были еще равно сильны обе тенденции в научном мышлении: тенденция, идущая от античной науки, давшей христианской цивилизации арифметику, геометрию, астрономию и оптику, а вместе с ними и через них также и теоретическое осмысление принципов самого научного знания, и тенденция, идущая из недр самого средневекового духа, рожденная в лоне христианской теологии и возникшего вместе с ней понимания мира. Только в XIII и XIV вв. обе эти тенденции по-настоящему столкнулись, и только тогда начался пересмотр оснований научных программ античности.

Античное миросозерцание представляет у Орема Арифметика. У нее несоизмеримость вызывает ощущение "некоего неблагообразия, каковое неприлично приписывать вечным движениям, дабы таковым столь великим безобразием и непристойностью не была запятнана красота неба. И такая диспропорция оскорбляет не только чувство, но и интеллект, коль скоро согласно 10-му положению II книги Евклида при вычитании одной несоизмеримой величины из другой возникает некая бесконечность, при созерцании которой мысль становится тупой, ум теряется, ибо этот непостижимый хаос бесконечности делает души ленивыми и печалит их".

На это Геометрия возражает, что бесконечность, порождаемая иррациональностью, не только не печалит душу и не отупляет ум, но, напротив, привлекает и радует, ибо "небесное сияет гораздо большей и шире простирающейся красой (античное замкнутое небо тесно для средневекового ученого XIV в. — П. Г.), если тела соизмеримы и движения несоизмеримы или если одни движения соизмеримы, другие же несоизмеримы, хотя каждое из них равномерно, нежели в том случае, если все они соизмеримы. Тогда, при сочетании иррациональности и равномерности, равномерность разнообразится иррациональностью".

Таким образом, развиваясь на базе научных программ, сложившихся в античной Греции, средневековая наука постепенно разрушала предпосылки этих программ, тем самым подготовляя почву для формирования науки нового времени. В первую очередь критическому анализу средневековых теологов и физиков подверглись некоторые исходные понятия аристотелевской физики и космологии и античной математики. Только теперь появилось условие для превращения механики из искусства в основную науку о природе, под знаком которой развивалось научное мышление в XVII и XVIII вв.
 


Источник: Лекции, прочитанные профессором Э. Г. Баландиной
на занятиях открытой Философской школы Центра "АНАЛИТИК"



© 2002 - 2008 ЦСМИ "АНАЛИТИК"
Адрес:
400105, г. Волгоград, ул. Богунская, д. 8, офис 301, 302, 321;
Телефон: (8442) 25-38-44, 25-38-45, 25-38-46, 25-38-50.

Разработка сайта: InterWeb -
создание сайтов, хостинг, продвижение (раскрутка).
CMS: САЙТОВОД