Поиск по сайту
  

версия для печати

Структура проектов, выполненных Центром "АНАЛИТИК"

(с группировкой по изучаемым рынкам, в натуральном выражении, 2007 год)

Логин:
  Пароль:
 

Основная сфера деятельности Центра "АНАЛИТИК" – проведение маркетинговых, социально–экономических, социально–политичес­ких исследований. Около 10% в общем объеме выполненных работ составляют комплексные судебно–психологи­ческие и психолого–лингвистические исследования и экспертизы.

Наши клиенты

Ipsos Russia

Synovate Comcon LLC

Командиры

Беличенко Ольга

Токарев Василий

Дулина Надежда

 
Главная > Наши предложения... > Философская школа > Январь-март 2010 год... > Поджо Браччолини

Поджо Браччолини

Поджо Браччолини

Поджо Браччолини и гуманизм эпохи Возрождения как таковой

Поджо Браччолини, Поджо Флорентийский — видный итальянский гуманист, писатель и собиратель античных рукописей. Родился в тосканском городке Терранова в семье аптекаря, изучал нотариальное дело в университете Флоренции. Сблизился с кружком гуманистов, которым руководил Салютати. По рекомендации последнего в 1403 г. поступил на службу в римскую курию и прослужил здесь с перерывами до 1453 г. С 1453 по 1458 г. занимал должность канцлера во Флоренции. В идейном плане Браччолини близок гражданскому гуманизму, его мировоззрение носит явно светский характер, а сочинения отличают тонкая ирония, острословие, злободневность и элегантный эротизм. Творческое наследие Браччолини включает сочинения на этические темы, письма, диалог "Против лицемеров" (1447—1448), обличавший монашество. В 1438—1452 гг. Браччолини написал "Книгу фацетий"  — образец латинской прозы Возрождения.

Материалы по теме занятия:

Поджо Браччолини в "Википедии" и в Литературной энциклопедии.

Статья о Поджо Браччолини и его работа "Застольный спор о жадности" на портале "Библиотека Якова Кротова".

Работа А.К.Дживилегова "Поджо Браччолини и его "Фацетии" в библиотеке Lib.ru.

"Тацит и Поджо Браччолини" на портале "Империя".


Иногда Поджо Браччолини называют самым ярким представителем гуманистической линии в философии Возрождения. По поводу его яркости можно, конечно, спорить, но почти очевидно, что как образованный человек первой половины 15 века Браччолини типичен. Он родился в небольшом городке Тосканы, в Терранове (Новая земля) в семье аптекаря. Семья, по-видимому, не отличалась большим достатком, о чем говорит, тот факт, что учась в университете во Флоренции – он изучал там нотариальное дело - Браччолини вынужден был подрабатывать перепиской античных рукописей. Флорентийский университет на переломе веков, как и другие университеты был не то, чтобы рассадником свободомыслия, но и застойным болотом его назвать нельзя было тоже. Кроме обычных занятий, студены имели возможность получать "дополнительное образование" в разного рода кружках как в стенах университета, так и за его пределами. Одним из таких кружков был кружок Салютати. Колюччо Салютати был одним из зачинателей гуманистической философии в Италии. Из старинного рыцарского рода, окончил один из самых уважаемых в Италии университетов – оплот юридической школы – Болонский университет – блестящий оратор, публичный политик, поклонник Петрарки, да и сам не чуждый музам. Но самая большая его заслуга – заслуга проектировщика и футуриста – проектанта. Известны его программы развития культуры: на первое место вместо духовного воспитания и теологии он выдвигал филологию, поэтику, историю, педагогику, этику.

Поджо Браччолини

С точки зрения Салютати первыми и главными должны быть те дисциплины, которые причастны к формированию нового человека – гуманиста. Гуманистами гуманисты Возрождения себя не называли, чаще всего называли себя "ораторами" или "риторами". Гуманист (оратор, ритор) в их понимании - это человек, который способен к добродетельным поступках "по велению души", а не ради грядущей награды. Он также способен к ученым занятиям не ради куска хлеба или занятия должностей, а тоже " по велению души". Так рисовал он гуманиста, ставил на самое первое место этику, которую должна поддерживать философия как "учительница жизни". ОН был не только теоретиком воспитания юношей в гуманистическом духе, но и практиком. В своем доме он, подобно античным философам собрал молодых людей, которых учил уму-разуму по свои понятиям. Из этого кружка вышли действительно интересные люди. Кроме Поджо Браччолини, этот кружок посещали Леонардо Аретино, Пьетро Верджерио и другие славные люди. Леонардо Аретино не следует путать с другим Аретино, Пьетро, с которым они были почти что современниками. Леонард Аретино (то есть из Ареццы) человек довольно почтенный, писатель, юрист. Пьетро Аретино – эротический хулиган, перу которого принадлежат 16 порнографических сонетов с иллюстрациями художника (итальянская Кама Сутра). Верджерио – автор трудов по воспитанию и образованию, но наиболее известен все-таки Поджо Браччолини. Вообще надо сказать. что кружки были делом распространенным, в них виделась альтернатива университетскому образованию, основательно-таки загруженному и замученному схоластикой.

Так вот кружок Салютати, один из многих, был своего рода "кузницей кадров" для того культурного переворота, которым и стала эпоха Возрождения. В них не только обсуждались труды и идеи, общались молодые люди, члены кружков помогали друг другу и в жизни. Например, тот же Салютати порекомендовал Поджо Браччолини на должность в римскую курию, где тот и прослужил с перерывами 50 лет. Служба его протекала в непростое и в чем-то забавное время – разумеется, забавное не для тех, кто в это время жил. Три папы, которые без передышки предавали анафеме друг друга. Служащие канцелярии (администрация) теряла голову, они переходили от одного папы к другому, повинуясь то соображениям выгоды, то приказам властей родного города. Поджо сначала был у Григория, от него ушел к Александру, а после его смерти остался у его преемника, Иоанна XXIII. Иоанн сделал его апостолическим секретарем и повез с собой на собор в Констанц, где должна была решиться судьба западной церкви и его собственная участь (1414 г.). Это была не самая маленькая должность, но Констанцский собор низложил всех трех пап и выбрал нового из рода Колонна под именем Мартина. Поджо не был утвержден им в своей должности. Он решил, что новый понтификат не сулит ему ничего хорошего, и принял приглашение кардинала Бофора, звавшего его в Англию. Все это время он "работал по специальности", поскольку в рабочее время занимался также переписыванием книг, часто по заказу как папской курии, так приятелей-гуманистов.

В Англии он пробыл четыре года на службе у кардинала Бофора. Англия была еще католической страной. Шарил по монастырским библиотекам, собирая рукописи античных авторов.
В 1422 году он возвратился в Рим (1422 г.), папа вновь дал ему должность секретаря. Поджо остался при курии надолго: конец понтификата Мартина V, весь понтификат Евгения IV (1431--1447 гг.) и перебрался канцлером во Флоренцию в предпоследний год (1453 г.) понтификата своего друга и покровителя Николая V (1447--1454 гг.). За год до смерти, в 1458 году, он сложил флорентийскую должность и удалился к себе в родную Терранову, небольшой городок в Вальдарно. Умер 30 октября 1459 года, "сытый годами", немного не дотянув до восьмидесяти.

 Уже в Риме он начинает внимательно изучать вывезенные из монастырей трактаты, писать к ним комментарии, свои произведения тоже пишет. Главным его трудом стала книга, игриво названная им "Фацетиями" , то есть пустячками.

Эти "пустячки" в полной мере отражают и стилистику, и тематику Возрождения. Иногда точные, иногда увертливые, иногда явно фальшивые, всегда ориентированные на поучение, всегда – и с искренности своей, и в лиживости старающиеся что-то объяснить и чему-то научить.

Далее о "Фацетиях". "Фацетии" не единственная книга Поджо, но она сделал его известным у потомков. Кроме "Фацетий" он писал и другие, более традиционные для своего времени трактаты " скупости", "О лицемерии", " Об изменчивости судьбы и т.д. Но "Фацетии", именно "Фацетии" оказались не забытыми и не дали забыть имя их автора. Когда Поджо собирал свои "рассказики" и потом публиковал их, он был очень далек от мысли, что именно они принесут ему бессмертие. Совершенно так же Петрарка, уповая на "Африку" и на латинские рассуждения, не думал, что его неувядаемая слава будет связана с его итальянскими "Rime". "Фацетии", конечно, нельзя сравнивать со стихотворениями Петрарки. Но и "Фацетии" стали классической книгой. Они переведены на все языки -- и неоднократно. Они продолжают переиздаваться, переводиться и комментироваться до сих пор. Объяснить это можно не столько игривостью тона "пустячков", доходящих до непристойностей. Непристойной литературы во времена Возрождения было более чем достаточно. Тут и "Гермафродит" Бекаделли, стихи Пьетро Аретино, новеллы Сермини и т.д. Далеко не все они не то, чтобы популярны, в даже и известны современному читателю. Остались, пожалуй, "Фацетии" и "Декамерон". Что же отличало их? Наверно интенция. Иначе говоря направленность Сам Поджо обсуждая очередную чью-то эротическую книгу, написанную в подражание древним, замечал, что древние использовали непристойности для возбуждения смеха, а не возбуждения похоти. Эти слова могут быть поставлены эпиграфом к "Фацетиям".

Кроме того – "Фацетии" дают такую прелестную яркую картину быта и нравов 15 века, что могут считаться исторически памятником. Конечно, от объективности этот памятник далек, в нем присутствует субъективный взгляд автора, который как прожектором выделяет то мягко, то резко детали, лица, типы, положения, человеческую глупость, похотливость и лицемерие. Тут есть над чем посмеяться вместе с автором, ощущая себя его современником, ибо то, о чем пишет Поджо сопровождает человеческий род и до нашего времени.

Примечательно, откуда черпал Поджо сюжеты для своих рассказиков. Когда он служил в курии, от нечего делать служилый люд, как это делают мелкие чиновники всех времен и народов, собирались в "курилке", особой комнате, которую они окрестили "вральней" и рассказывали друг другу анекдоты и сплетни. Темы тоже были соответствующие, те самые, которые в ходу среди всех однополых компаний, даже если их члены записные интеллектуалы и имеют самые престижные премии за добродетельное поведение и отпущение все грехов. Добавим к этому, что среди служащих папской курии были люди разных национальностей, а каждый народ имеет свои образцы забавных и скабрезных рассказиков: фаблио в Италии и Франции, шванк в Германии и т.д. Вот Поджо и записывал эти истории, затем обрабатывал их. снабжал кое-каким деталями, перерабатывал стилистически и фацетия готова. Оставалось только собрать в сборничек, что Поджо и сделал. Причем это сборничек он собирал больше 10 лет.

Жанр фацетий стал в короткое время очень популярным. Наиболее известны такие подражатели Поджо Браччолини как немецкий писатель второй половины 15 века Генрих Бебель, черпавший содержание своих фацетий в немецком крестьянском быте. Писал фацетии и великий Леонардо да Винчи.

Наверно, не стоило бы говорить о Поджо, Пьетро Аретино, Бокаччо и той стороне итальянской культуры, которую представляли их произведения. При чем тут философия с ее "высоким и божественным", но дело в том, что жажда жизни во всех ее, в том числе плотских проявлениях составляла важную часть гуманизма Возрождения, как и три другие его части: политика, натурфилософия и герметические искусства и науки.
Отмеченная нами сторона бытописательства важна для философского анализа примерно так же, как для пострационалистической философской антропологии ХХ века философия телесности, например. Петера Слотердайка. В обращении к телу, к чувственности видится обычно борьба против схоластики, аскетизма, которые хоть и не были повсеместными в средневековье, но одобрялись и поддерживались. Поэтому всякий, кто не следовал средневековым образцам поведения, чувствовал себя аморальным и почти преступным человеком. Возрожденческий гуманизм реабилитировал телесные радости, учил наслаждаться ими, не оглядываясь на греховность. В поисках опоры новой линии поведения и вытаскивалась на свет римская литература, греческая философия, так что интерес к античности был не столько научный – такого интереса хватало и в средневековье – сколько эстетический. Аргументы для обоснования нового образа жизни черпались у Эпикура, Квинтилиана, Лукреция Кара. Нельзя, конечно. сказать, что новое мироощущение было безмятежным и не подвергалось цензуре. Дело было даже не во внешней цензуре, например, со стороны церкви, гораздо сильнее была самоцензура. Итальянские гуманисты отнюдь не были оголтелыми безбожниками или сексуальными маньяками, аргументы, заимствованные у древних, вели в их душах трудную борьбу с аргументами от Августина Блаженного, и Августин нередко побеждал.
Однако понемногу новые настроения усиливались, и это заметно по аргументации. Например, был введен исторический критерий: каждый текст надо рассматривать сообразно времени, когда он написан, сообразно обстановке. Как мы бы сегодня сказали, сообразно контексту. Затем пришла пора эмпирических свидетельств, здесь, как нельзя кстати оказались рукописи, собранные Поджо в разных местах Европы. Тексты Цицерона, Плавта, Валерия Флакка, Марцеллина и т.д. расширяли кругозор гуманистов необычайно. К этому добавим собрания римской и греческой скульптуры, поражающей красотой тела, в том числе и обнаженного. Для многих гуманистов, в том числе и для Поджо древность была нужна для подкрепления и санкционирования того, что они сами считали важным и нужным. Поджо всегда отправляется от современности, от того, чем живет он сам. По-настоящему только это его и интересует.

Было ли у Поджо какое-либо мировоззрение, более или менее теоретически оформленное, то, что прописывает человека по профессиональному цеху философии и хранит его в человеческой памяти как культурное достояние? Трудно сказать определенно. Браччолини скорее был то, что называется "наитипичнейшим представителем"… по образу жизни, системе личных жизненных ценностей, он полностью соответствовал стилю эпохи. Но, конечно же, мировоззрение у него было. Людей, подобных Браччолини, редко интересуют отвлеченные вопросы метафизики или этики. В большей степени они склонны к социальным и политическим вопросам, иногда интересуются естествознанием. В этом отношении Поджо вполне типичен. В отличие от других гуманистов Поджо Браччолини не очень интересуется отвлеченными вопросами моральной философии, хотя не уклоняется дискуссий на эту тему, столь популярную среди гуманистов. Здесь главным его учителем оказывался жизненный опыт и только во вторую и третью очередь – классическая литература древности. К каким же выводам толкала его жизнь. Очевидно к тем же, которые известны становятся всякому разумному человеку в пору приобретения житейской мудрости. Спокойная простая жизнь, далекая от вакханалии стяжательства, суеты славы, борьбы страстей. Наедине с вековой мудростью, изложенной в книгах, занятия наукой, делающей человека богаче духовно, Дальше можно не продолжать – эти мечты знакомы каждому… " к тетке, в глушь, в Саратов", "карету мне, карету…" и т.д. Это идеал культурной мирской аскезы. По большей части ему уготована судьба всякого идеала. То есть неисполнимость и недостижимость. Похоже, Браччолини это отлично понимает. Он обставляет свой идеал всяческими оговорками. Конечно, уединенная жизнь, наполненная простыми, по преимуществу духовными радостями! Но глупо пренебрегать богатством и славой, без них нет полноты жизненных ощущений. Важно лишь правильно управлять своими стремлениями к богатству и славе и не позволятьт им увлечь себя на путь порока, ибо порок есть не что иное как достоинства, доведенные до крайности. Естественное стремление к достатку способно превратить человека в скупца, естественное стремление к тому, чтобы тебя оценили другие нередко поражает человека мелким тщеславием и т.д. Вс правильно, все правильно, но эти истины Поджо излагает как-то вяло и без особого энтузиазма. Ну, надо говорить правильно, и он знает, как это делать. Вот и говорит.

Моральные формулы –конечно, важны и необходимо их знать, но кто сказал, что им надо непременно следовать в жизни. Моральные формулы – идеальные конструкции, вот пусть они и остаются там, где надлежит оставаться идеалам* в идеальном мире. Жизнь не всегда вмещается в моральные формулы, и Поджо показывает, как надо жить не по формуле. Он ловит деньги и почести, находится постоянно в горниле светских и церковных страстей, культивирует разнообразные наслаждения, пробует на вкус разные пороки не пренебрегая тем. который кажется ему самым ужасным – скупости, который к старости самого Поджо полностью овладевает им.

Поджо был человек широкий. Наслаждения его, конечно, не ограничивались хмельными пирушками в кругу друзей, веселыми похождениями с мастерицами любовного дела, римскими куртизанками, короткими набегами в зеленые окрестности Рима или родные уголки Тосканы, где, отдыхая, он обслуживал себя сам, ходил на рынок и учился трудному искусству покупать дыни согласно ученым указаниям своего приятеля, толстого и жизнерадостного объедалы Цуккаро. Конечно, его занятия давали ему наслаждения не менее острые, чем эскапады с жрицами любви и возлияния Вакху. Конечно, его экскурсии за рукописями и охота за надписями заставляли работать его нервы и темперамент, и удача вызывала бурное торжество. Конечно, находка какого-нибудь античного бюста приводила его в экстаз, потому что она заставляла ликовать в нем и чувство красоты, и любовь к древности, и самолюбие археолога. Конечно, его женитьба (очень поздняя: ему было пятьдесят шесть лет) открыла перед ним мир совершенно новых радостей, в которых хотя и отсутствовал острый аромат греха, но зато были бесконечные моменты спокойного блаженства около молодой жены и среди многочисленного потомства.

Огромная трудоспособность, неискоренимый оптимизм и прекрасное здоровье помогали ему пользоваться всеми этими благами жизни. Маленький, круглый, с блестящими глазами и пышной шевелюрой, завитки которой, рано начавшие белеть, падали ему на лоб, Поджо был душою общества и в папской курии, и в кружке Никколи во Флоренции, и в степенном доме Медичи, и в чопорном кругу жениной родни, Буондельмонти, и среди римских прелестниц.

Поджо Браччолини

Он любил жизнь. Мирской дух, который был особенностью всего гуманистического движения, имел в нем пламенного пророка. Культуре мирского духа не мешало у Поджо ничего. И прежде всего не мешала его религия. Поджо любят представлять человеком глубоко религиозным и приводят много подтверждений такому взгляду. Но все этого рода доказательства не устраняют одного решающего факта: полного противоречия его жизни и его быта с самым снисходительным представлением о глубокой религиозности, особенно по понятиям XV века.

Поджо не был, разумеется, атеистом. Поджо был верующим человеком. Но в его религиозности не было ни малейшего лирического подъема. Поджо читал сочинения отцов так, как читал сочинения классиков, - с научной целью. Он не научился у них мистическому экстазу, и они не приохотили его к богословским тонкостям. Выставлять напоказ равнодушие к религии он, конечно, не мог: курия не потерпела бы папского секретаря, индифферентного в вопросах веры. Но вера не должна была мешать ему наслаждаться жизнью и грешить. Это было его собственное к ней требование, и в такие дела курия уже не вмешивалась. Была в вере Поджо еще и наивность, которая сказывалась в том, что он мог быть суеверным, как последний погонщик мулов, и признавать реальность всякого сорта нечистой силы. Но это была уже мелочь. Важно то, что вера папского секретаря и знатока отцов церкви Поджо Браччолини не мешала тому, что было в нем самым типичным и самым ярким, -- культуре мирского духа.

Мировоззрение, а по большей части мироощущение Поджо-гуманиста было культурой мирского духа, облагороженной и утонченной изучением древнего мира. Любовь к живой жизни смягчала некоторую сухость и рационалистичность, сквозящую в его взглядах на древность, а античные интересы нисколько не препятствовали широте его отношений к миру -- дальнему и близкому.

Итак мы видели, что между идеалом человеческого счастья, который проповедовал Поджо, и практическим его осуществлением -- целая бездна. Говорится одно, а жизнь устраивается по-другому. То, что говорится, окрашено и в цвета стоицизма, и в цвета аскетизма. То, что делается, пропитано красками эпикурейства.

Нельзя сказать. что подобное раздвоение было свойственно исключительно Браччолини, у многих гуманистов этой поры проблема та же, так что упрекать их в противоречивости нелепо. Люди великолепно знают о своем душевном раздвоении. А те кому неведомо раздвоение, почти ничего не пишут, и их взгляды известны только очень узкому кругу прижизненных знакомых, а с течением времени от них остаются лишь имена. То есть феномен Сократа не повторяется. Пишущие же не стесняются своей противоречивости, возможно компенсируя в письме собственную, не вполне добродетельную жизнь. Таково свойство эпохи переходной и полной безостановочного брожения.

Противоречие, которое сказывается с особенной яркостью в сфере вопросов морали, проникает и в другие области, в частности в область социально-политической философии, где также мы найдем противоречие между заявлениями и действиями. И найдем ту же особенность: противоречивая философия и неоднозначные философы остаются в истории, последовательные не остаются.


Источник: Лекции, прочитанные профессором Э. Г. Баландиной
на занятиях открытой Философской школы Центра "АНАЛИТИК"



© 2002 - 2008 ЦСМИ "АНАЛИТИК"
Адрес:
400105, г. Волгоград, ул. Богунская, д. 8, офис 301, 302, 321;
Телефон: (8442) 25-38-44, 25-38-45, 25-38-46, 25-38-50.

Разработка сайта: InterWeb -
создание сайтов, хостинг, продвижение (раскрутка).
CMS: САЙТОВОД